Строительство храма в Новороссийске
Вот он, этот каменный исполин, восстающий из самого сердца Новороссийска, — не просто храм, а гигантский камертон, настроенный на частоту вечности, который вот-вот зазвучит в унисон с небесными сферами. Серый гранит его башни, обвитой строительными лесами, подобен скелету древнего дракона, который сбросил чешую времени и теперь тянется к солнцу, чтобы вдохнуть в свои каменные лёгкие огонь божественного дыхания. За его спиной, словно стражи, застывшие в молитве, высятся горы, покрытые снежными шапками, — эти седые старцы, что видели рождение вселенной и теперь с молчаливым благоговением взирают, как человек из праха творит своё подобие вечности.
Башня, ещё не завершённая, но уже пронзающая небо, — это игла, которой Атлант вышивает узор на полотне горизонта, и каждый ярус её, отмеченный лесами, — это ступень Иакова, по которой ангелы уже сейчас сходят вниз, чтобы прикоснуться к ещё тёплым от человеческих ладоней кирпичам. Огромная арка, зияющая в центре фасада, подобна распахнутой пасти титана, которая вот-вот заговорит языком колоколов, и этот гул, разорвав тишину приморских улиц, возвестит о том, что здесь, на этой земле, где Чёрное море лижет берега, поселилось нечто незыблемое. Вокруг, словно ряды мёртвых воинов, выстроились голые деревья — их ветви, лишённые листвы, тянутся вверх, как руки, молящие о милости, и в этой наготе читается вся драма земного бытия, которая скоро будет искуплена светом свечей, вспыхнувших в этих стенах.
Слева и справа — серые многоэтажки, застывшие, как прирученные звери, которые с любопытством взирают на своего каменного собрата. Они, эти дома, — плоть повседневности, лишённая духа, и их прямоугольные окна, пустые и безразличные, кажутся глазами слепорожденных, которые не могут узреть того чуда, что растёт перед ними. Но храм не нуждается в их зрении: он сам — зрение, он сам — свет, и его фасад, сложенный из тёмного гранита, впитывает лучи полуденного солнца, чтобы потом отдать их миру, умноженными в сто крат, как притча, рассказанная камнем. Тени от деревьев, падающие на асфальт, — это чернильные штрихи на ладони судьбы, которые архитектор, невидимый для нас, выводит, предугадывая, где встанет алтарь, где будет престол, а где — место для тех, кто принесёт сюда свои грехи и надежды.
«Горы сдвинутся, и холмы поколеблются, — но милость Моя не отступит от тебя», — вторит мне древний пророк, и в этом пейзаже, где камень встречается с камнем, я вижу, как небо опускается на землю, чтобы слиться с ней в поцелуе, запечатлённом в куполе.
