Наркологический диспансер в Полтавской

На окраине станицы Полтавской, где воздух густо замешан на пыли и полынном духе кубанских степей, стоит это здание — синяя крепость, выкрашенная в цвет запёкшейся вены, что вздулась на теле земли. Оно высится под палящим солнцем, словно гигантский контейнер, случайно выброшенный волной времени на берег человеческой суеты. Стены, обшитые гофрированным железом, отливают синевой, напоминающей застывший лёд антарктической глыбы, но вместо холода они источают унылую, липкую безысходность, которая, кажется, пропитала даже ржавые гвозди, удерживающие эти металлические листы в состоянии вечной окаменелости.

Взгляд цепляется за вывеску, которая, словно приговор, высеченный на скрижалях казённой бюрократии, гласит: «НАРКОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСПАНСЕР» — эти белые буквы на синем фоне горят, как неоновые кости, обнажённые в свете дня. Над ними, на самой вершине, вьётся строка мелкого шрифта, подобно пыли, осевшей на крышке гроба, и в ней безжалостно застыло полное название учреждения — «Государственное бюджетное учреждение здравоохранения Краснодарского филиала», и эта длинная цепочка слов, как удушающая петля, затягивается на шее каждого, кто осмелится приблизиться. А ниже, в правом углу, словно насмешка над всякой надеждой на свободу, красуется синий квадрат с буквой «P» — стоянка, место парковки, где машины, как и их хозяева, ждут своей участи, застыв в вязком ожидании.

Слева, прижавшись к металлическому забору, растут два дерева с пышными кронами — это словно два стража, уцелевших после пожара, их зелёные ветви, обнимающие синий забор, похожи на измученные руки, которые пытаются удержать эту крепость от падения. В тени одного из них, на траве, покрытой пылью, прикорнул приземистый чёрный мотоцикл, который, подобно верному псу, ждёт своего хозяина, ушедшего в недра этого синего лабиринта. Рядом с ним зелёная лавочка, выкрашенная в цвет больничной клеёнки, печально скрипит под тяжестью невидимого горя, и на ней, как на скамье подсудимых, никто не сидит, но каждый прохожий чувствует, что она хранит следы чьих-то слёз и чьих-то молитв, растворённых в полуденном зное.

Перед входом, на фоне забора, раскинулись кустарники, разросшиеся до состояния дикого хаоса, — это как мёртвые вены, вырвавшиеся из-под кожи земли, сплетённые в клубок боли. Они поднимаются из бетонной клумбы, словно из последнего приюта, и тянутся вверх, к небу, которое здесь кажется таким же бесцветным, как и вся эта сцена. В кустах, как в забытой могиле, угадываются забытые окурки и обрывки бумаг — свидетельства человеческой слабости, развеянные по ветру, который не спешит уносить их прочь.