Управление ветеринарии Крымского района
Управление ветеринарии Крымского района — это не просто административный щит, вкопанный в придорожную землю, это надгробная плита, поставленная на могиле дикого инстинкта, где вместо эпитафии выбит синий крест, а вместо имени — перечень полномочий, отчеканенных на белой жести, как на бирке, которую вешают на шею бешеному псу, чтобы отличать его от остальных. Этот указатель, застывший в позе вечного часового, стоит на перекрёстке, где расходятся пути человека и зверя, и его белое полотно, облупившееся от дождей, — это кожа, содранная с времени, на которой остались лишь царапины от когтей эпох. Он выкрашен в цвета стерильности: белый — как цвет халата, который надевают перед вскрытием, и синий — как цвет вен, проступающих сквозь кожу умирающего животного, — и в этом дуэте красок заключена вся трагедия этой службы, призванной лечить, но обречённой лишь фиксировать агонию.
Столб, на котором покоится эта табличка, обвитый плющом и сухими ветвями, напоминает рёбра древнего скелета, торчащие из земли, — он врос в грунт, как клык мамонта, застрявший в вечной мерзлоте, и его бетонное основание, ограждённое белым бордюром, — это крепостной ров, отделяющий мир живых от мира тех, чья жизнь уже списана в утиль. Сам щит, поднятый на высоту человеческого роста, словно виселица, с которой свисает не тело, а приговор, гласит: «ГБУ КК "Управление ветеринарии Крымского района"» — и эти буквы, нанесённые синей краской, кажутся высеченными на коже великана, поражённого проказой, ибо каждая из них — это шрам, оставленный после укуса бешенства, который невозможно исцелить, но можно лишь зафиксировать в протоколе. Слева, под козырьком синего креста, как причастие к таинству, висит табличка с адресом: «Краснодарский край, г. Крымск, ул. Ленина, 116» — и этот адрес звучит как молитва, которую шепчут в последний час, потому что именно сюда, в этот дом боли, стекаются все твари земные, чтобы получить свой приговор или же, в лучшем случае, отсрочку, которая длится ровно до следующего вдоха.
Но самое пронзительное здесь — не сам щит, а то, что его окружает. Вокруг, насколько хватает взгляда, простираются аллеи, засаженные деревьями, чьи кроны, сомкнувшиеся в плотный свод, нависают над указателем, как балдахин над одром умирающего. Эти деревья, лишённые листвы, с голыми, искривлёнными ветвями, тянущимися к небу, словно костлявые пальцы нищих, выпрашивающих подаяние у безразличного небосвода, — они образуют коридор, по которому, словно на Голгофу, ведут на убой не людей, но их меньших братьев, чьи глаза, полные немого ужаса, отражаются в лужах, застывших на асфальте, как капли ртути, пролитые из разбитого термометра.
