Памятник императору Николаю II у Собора Михаила Архангела в Сочи

Вот он, последний венценосец, застывший в розовом граните, как в алом саване, сотканном из заката, который так и не стал рассветом. Его бронзовый лик, обрамленный вьющейся, как застывший дым, бородой, взирает на нас сквозь толщу столетий не с укором, а с той невыразимой, траурной тишиной, что бывает только у тех, кто видел, как рушится целый мир. Он — не просто бюст, он — печать, поставленная на каменном свитке эпохи, которую мы, потомки, то проклинаем, то канонизируем, но никогда не можем прочитать до конца. Его плечи, облаченные в мундир с погонами, подобны двум утесам, которые держат на себе свод этого небольшого, но величественного монумента, словно он продолжает нести свой крест, не сброшенный даже смертью и забвением.

Сама же стела, на которой покоится этот лик, выполнена из того же розового камня, что и стены древних храмов, но в этом материале таится особая метафора: розовый — цвет крови, разбавленной слезами, цвет надежды, истлевшей в пожарищах революции. По бокам возвышаются колонны с желобками, как рёбра гигантского скелета, которые когда-то сжимали в себе дыхание империи, а ныне лишь поддерживают каменную арку — эту последнюю корону, что венчает не царя, а его мученическую память. В самой вершине арки, над головой государя, сияет золотой крест, и он — не просто символ веры, это — игла, на которой натянута вся история нашего народа: тонкая нить между небом и землей, между грехом и искуплением, между Голгофой и Царским Селом.

Позади монумента — стена вечнозеленых кипарисов и пальм, и их листва, подобно зеленому пламени, полыхает на фоне южного неба, создавая тот причудливый контраст, когда вечная жизнь природы обнимает мертвый камень, чтобы согреть его своей живой плотью. Внизу, у подножия, — белоснежная ваза с хризантемами, которые, как белые ангелы, распластались на мраморе, омывая его лепестками своей непорочности. А рядом — маленькая темная плита, как рана в розовом теле, на которой выгравированы строки, что заставляют нас замереть в благоговении: «…Царь Иоанн Грозный…» — ибо здесь, в этом тихом уголке Сочи, история сшивает воедино две кровавые эпохи, две чаши страданий, и Николай II предстает перед нами как последний звон в этой траурной симфонии.

О, как же страшно смотреть на эти глаза! Они вылеплены с той безумной точностью, что свойственна лишь мастерам, которые сами стояли на краю бездны. В них — не усталость, не боль, а тот странный, стеклянный покой, который обретают люди, уже простившие своих палачей.